Отсюда развилась та невероятная подвижность. Для людей этого типа не существовало множества понятий: что такое «далеко»? что такое «усталъ»? что значить «не по пути»? Одинъ изъ нихъ ъхалъ со мною изъ Петербурга въ Баку. На ст. Минеральный Вода ему подали телеграмму: покончивъ Баку, немедленно Житомиръ. Онъ прочелъ, зъвнулъ и телеграфировалъ «хорошо». Другой однажды написалъ мнъ изъ Харькова, прося телеграфировать ему въ Унгени, застанетъ ли онъ меня во вторникъ на будущей неделъ въ Двинскъ. Трети съ гордостью говорилъ, что въ Вильне есть гостиница, гдъ онъ уже сорокъ два раза останавливался, а въ Гродне — тридцать семь. Четвертый, уже значительно позже, когда все измънилось, повстръчался мнъ гдъ-то въ провинции, въ театръ; я спросилъ: давно ли здъсь? что поделываете? — и онъ отвътилъ мнъ важно:

— О, у меня теперь есть паспортъ, зимнее пальто и меблированная комната. — И въ этомъ отвътъ звучало многое: уважение къ самому себъ, вмъстъ съ тъмъ непривычка сознавать себя до такой степени осъдлымъ, и доля грусти по кочевомъ периоде историй.

Въ тъ времена нижеподписавцийся близко жилъ съ людьми этого типа и часто дълилъ ихъ образъ жизни. Тогда мелькали и предо мной всъ эти Вильны, Полтавы, Баку, сливаясь въ одну пеструю ленту. Въроятно, это изъ техъ временъ я вынесъ непобъдимую любовь къ кинематографу. А еще вынесъ изъ тъхъ временъ любовь къ одному — но только къ одному — виду музыки, виду отверженному, непризнанному, нигдъ въ консерваторияхъ не изучаемому. Это — музыка поъзда, грохотъ колесъ, особенно по ночамъ, когда слышишь его сквозь свою дремоту и сквозь храпъ, чавканье, почесываше трехъ сосъдей въ твоемъ купэ, и можешь разобрать въ немъ что угодно — угрозу, ласку, хохотъ, пъсню, вой вътра, звонъ сабель, топотъ казачьей сотни по мостовой, улюлюканье пьяной толпы, стръльбу пачками, апплодисменты на митингъ, ропотъ вечерняго моря… что угодно. Есть ли на свъте еще инструментъ, на которомъ можно было бы все это передать такъ обаятельно? Сомнъваюсь.