Пастор был человек вдохновения. Не заглядывая в написанные листы, он творил, и мысли слетали к нему, словно стая ручных голубей. Ему казалось, что это не он, а кто-то другой говорит; он ощущал всем своим существом какую-то высшую радость: никому не сравниться с ним сейчас в блеске и великолепии, с ним, стоящим на кафедре и возвещающим имя божие.

Пока в нем пылал огонь вдохновения, он говорил, а когда этот огонь погас, когда потолок и пол церкви снова стали на свои места, он преклонил колени, и слезы полились у него из глаз, — ибо он знал: жизнь даровала ему прекрасное мгновение, и оно было уже позади.

После богослужения состоялись ревизия и заседание приходского совета. Епископ спросил, имеют ли прихожане жалобы на своего пастора.

Чувство озлобления и раздражения, овладевшее пастором перед проповедью, уже прошло. Теперь ему было стыдно, и он опустил голову. О, сейчас всплывут всякие отвратительные истории о его попойках!

Но никаких историй никто не рассказывал. Вокруг большого стола в помещении прихода царило молчание.

Пастор поднял глаза; сначала он взглянул на звонаря, — нет, тот молчал; затем — на попечителей церкви, на богатых крестьян и владельцев заводов. Все молчали. Губы у всех были плотно сжаты, и в смущении никто не поднимал глаз от стола.

«Они ждут, чтобы кто-нибудь начал», — подумал пастор.

Один из попечителей церкви откашлялся.

— По-моему, у нас очень хороший пастор, — сказал он.

— Его преподобие сами сейчас слышали, как он читал проповедь, — вставил звонарь.

Епископ напомнил о том, что пастор часто пропускал службы.

— Разве пастор не может заболеть, как и всякий другой человек? — отвечали крестьяне.