Ослепляют молнии взглядов, дурманит дыхание тысяч людей, оглушают потоки слов, но когда, потрясенный ураганом необыкновенных ощущений, отойдешь в сторону — видишь толпу болтливых двуногих, неизвестно зачем шатающихся в густых облаках пыли.

О жизнь! Чем бы ты была без иллюзий?..

Спускается ночь; в Летнем театре идет опера, и толпа бесплатных любителей прекрасного, воплощенного в звуки, бродит взад и вперед вдоль роковой ограды. Какой-то страстный меломан, вклинившийся между двумя деревьями, бросает на меня сердитые взгляды, потому что шарканьем ног я осмелился напомнить ему о неудобствах даровых мест. О, я не помешаю! Не помешаю!.. Но и не стану завидовать. Ария тенора, долетая сюда, напоминает выкрики торговцев, развозящих уголь, сопрано — сдавленные рыдания, а бас — рев быка.

Но вот опять главная аллея; гуляющих мало, и скамьи почти опустели. Я сажусь и подслушиваю чей-то шепот.

— Ты не пришла вчера?

— Я не могла…

— Избегаешь меня… ты сердишься?

— Нет…

— Дай мне твою ручку… Ты меня все-таки любишь?..

— Не… знаю…

— О, любишь!

— Пустите мою руку!

— Не пущу…

— Пусти!.. Подумай сам, к чему это приведет?

Голос издалека. Мама… мама!.. Где ты, мама?..

Голос ближе. Я здесь, Маня! Иди сюда, иди!..

Уйдем отсюда. Продолжайте блаженствовать, счастливцы! В эту минуту сердца ваши так переполнены, что вы не способны внять грозному предостережению, услышанному из уст ребенка.

Как тихо!.. Только птенчик попискивает в гуще листвы… Почему бы и мне не насладиться созерцанием сверкающих звезд и влюбленных глаз?

Мелькают какие-то огни. То лампы горят в беседке с содовой водой, а там вон спичка… Но что мне в конце концов спички, содовая вода и прочие изобретения, когда вокруг меня ночь, а надо мной небо и шелест деревьев?