Теперь их души, наверно, уже в раю, но кто знает, где, во тьме какой ночи плачут осиротевшие дети, на какую подушку упали их горькие слезы. Никогда уже не поцелует их нежно отец, не прижмет к своей груди мать. Никто не купит им мороженого, не сводит их в зоопарк; никто не покатает их в Чаупати на осликах… – И жена Шанкара вдруг зарыдала, крепко прижав к себе своих детей.

Шанкар медленно встал и вышел на веранду.

Скрылась на западе золотая полоска вечерней зари, исчезли пурпурные кони и темнооранжевые шатры, и наступил вечер, прохладный и освежающий, словно только что сорванные виноградные листья. Легкое, нежное и какое-то печальное дуновение ветерка, казалось, доносило прекрасный аромат любви Эттель Розенберг и ее мужа, тот аромат, который существует для Шанкара, для его жены, для их детей. А повсюду в этом мире живут люди, играют дети, мужчины и женщины любят друг друга… И для всех этих людей издалека, с электрического стула, доносится чудесный аромат любви Розенбергов.

Сегодня снова умер Иисус, но не это опечалило так Шанкара: ведь Иисус Христос умирает уже не первый раз. Он умирал и в 1920 году, когда американские капиталисты приговорили к смерти двух итальянских рабочих, Сакко и Ванцетти. Эти двое, так же как и Розенберги, были ни в чем не виновны, и тогда, так же как и теперь, в сердцах всех людей земного шара поднялась буря скорби и печали. Иисус умер еще до Иисуса, а после Иисуса умрет еще какой-нибудь Иисус. Шанкар страдал от того, что, если римляне распяли на кресте только Иисуса Христа, то теперь американцы предали казни и Марию.

Когда Розенберга привязали к электрическому стулу, он не видел ничего – он не видел ни земли, ни неба, ни сидящих перед ним американских стражников; взгляд его, казалось, был устремлен куда-то далеко-далеко…