– Теперь в лесу волки.

– Что-то не хочется читать, – сказал Саша. – У тебя в комнате теплее, а у меня снег бьет прямо в окна.

– Ну и сиди, грейся.

Замолчали. Саша слушал, как в звоне и гуле улетает сад; и странно было, что сквозь его мощный рев пробивается тихое, уютное поскрипывание карандаша по бумаге – странно и приятно.

– Лина!

– Ну?

– Ты любишь называть меня греченочком. Пожалуйста, не называй меня так, я не хочу быть похожим на грека.

– Да родной же мой Сашечка…

Крепко потерла резинкой и продолжала:

– Да родной же мой Сашечка! – отчего не называть? Греки бывают разные. Ты думаешь, только такие, которые небритые и с кораллами… а Мильтиад, например? Это очень хорошо, я сам, я сама хотела бы быть похожей на Мильтиада.

– Нет, я не хочу. Я хочу быть похожим на русского.

– Ну как хочешь! Русский так русский.

Снова помолчали. Саша сказал:

– Байрон был великий поэт. Он умер, сражаясь за свободу греков.

– Я знаю, – ответила Линочка, хотя в первый раз услыхала, что Байрон умер за свободу. – Не мешай, Сашечка, а то навру.

– А она похожа на гречанку.

– Мама?

Вопрос был нов и интересен, и Линочка положила карандаш. Оба, нахмурившись, смотрели друг на друга, вспоминая, что видели греческого, но только и могли вспомнить, что гимназическую гипсовую Минерву с крутым подбородком и толстыми губами.

– Нет, не похожа! – решила Линочка, вздыхая от натуги.

Саша улыбнулся в своей зеленой тени:

– А я знаю, на кого она похожа. Сказать? Она похожа на одну бабу с базара, которая продает селедки, такая закутанная в платок.