Но вдруг по лицу молодой женщины мелькнуло выражение испуга.

– Слушай, мамочка…

Пожилая, внушительного вида, сильно молодившаяся, подкрашенная вдова известного боевого генерала, довольная, что ее Мета вышла наконец замуж влюбленная и расходы заботливой матери сократятся, – услышала своим чутким ухом тревожную нотку в голосе дочери. И генеральша с еще большей нежностью спросила:

– Что, Мета?

– Мне… Пришли в Алупку мой берет… Я забыла взять… Не забудь.

– Завтра пошлю, милая.

И, словно бы внезапно спохватившись, прибавила:

– А ты и не хотела показать, как устроились в купе. Покажи…

– Пойдем, мама…

И когда они вошли в маленькое купе, полное букетами цветов, мать воскликнула:

– И как же хорошо… И как я рада, что ты счастливая! – прошептала мать.

– О да… да… Но, мамочка… Ведь надо Никсу сказать, – чуть слышно, взволнованно сказала Мета.

– Я говорила тебе… Не теперь только…

– А когда?

– Завтра, послезавтра… понимаешь… Как мы обворожительны! – восхищенно промолвила мать и обняла дочь. – Ну, идем, Мета.

II

Они вернулись на платформу обе веселые.

– Ведь ненадолго прощаемся, Мета… Не правда ли?

– На месяц, мама.

«Никс так меня любит!» – подумала Мета, ища глазами мужа.

Никс, плотный, цветущий, красивый блондин одних лет с женой, с решительными, слегка наглыми голубыми глазами, с подстриженной маленькой бородкой и пушистыми, кверху вздернутыми усами, в темно-синем вестоне

Далеко не счастливый по виду, молодой, озабоченный и раздраженный, он сдержанно-тихо говорил другу:

– Ради самого черта, Венецкий! Сделай все… все…

– Сделаю, Никс…

– Не забудь… Не зарежь меня… Завтра же поезжай к Александре Эсперовне. Всего удобнее в два часа… Прежде был мой час, и муж на службе… Успокой. Ври… ври, объясняя, почему я уехал, не простившись… И скажи, что, как вернусь из Крыма, буду у нее… А то, что обещал, пришлю из Алупки…