Никто, разумеется, не догадался в чем дело.

Швейцар, по-видимому, мало обнадеженный, что скоро посмотрит на свои деньги, не особенно горячо поблагодарил и, надевши фуражку, с мрачным видом пошел к выходу.

– Нет!.. Это черт знает что… Скотина вообразил, что удираю из-за его тысячи рублей…

Пробил второй звонок.

– Так будь другом, Венецкий… Все, что просил…

– Постараюсь, Никс.

– Один месяц пусть подождут… Один месяц – и все до копейки… Телеграфируй в Алупку… Разумеется, условно…

– Конечно…

Друзья вернулись к вагону.

Начались пожатия рук, объятия, поцелуи и пожелания.

– Счастливец Никс! – говорили приятели.

– Прелестная пара! – заметила какая-то дама.

Все посторонились, когда пожилой господин в фетре подошел к племяннице.

Он три раза поцеловал Мету, наскоро перекрестил ей лоб и сказал:

– До свидания, Мета… Если удосужишься, напиши – как погода в Крыму.

– Непременно, дядя… Будь здоров!

– Какое тут здоровье? – недовольно промолвил его превосходительство, точно Мета осмелилась желать здоровья человеку, который постоянно считает себя нездоровым и все-таки работает с утра до ночи, удивляя по временам авторов восторженных статеек «железной энергией и неусыпным трудолюбием» его превосходительства.

– Ты, дядя, взял бы отпуск… Нельзя так работать! – с трогательным участием проговорила Мета. – Приезжай в Крым…

– Отдохни ты за меня, Мета! – шутливо сказал дядя.

Мета уж была в объятиях матери, а пред его превосходительством словно выплыл из-за жены Никс, почтительно наклонив обнаженную, коротко остриженную белокурую голову.

– Ну, доброго пути, Николай Иваныч! – довольно равнодушно говорил пожилой господин, и взгляд его стал еще застланнее и, казалось, непроницаемее.

Он протянул маленькую руку в лайковой желтой перчатке и, слегка пожав руку нового родственника, не внушавшего доверия ни к его способностям, ни к его средствам, ни к его основательности, прибавил чуть-чуть мягче, но все-таки деловым тоном: