Тротуар у домов, в большинстве своем маленьких, был узок, лавок не было видно, экипажи здесь не ездили. Железный столб в конце улицы, из которой они вышли, поддерживал несколько фонарей в виде двух колец, далеко висевших одно над другим. Пламя в форме трапеции горело между стеклышками, скрепленными под башнеподобной широкой тьмой, как в комнатке, и не уничтожало темноты в нескольких шагах от себя.

– Ну, теперь-то уж наверняка слишком поздно, ты скрыл это от меня, и я опоздал на поезд. Почему?

/Четыре страницы пропали./

… – да, разве что Пиркерсгофера, ну, а он…

– Эта фамилия встречается, по-моему, в письмах Бетти, он путеец, не так ли?

– Да, путеец и неприятный человек. Ты признаешь, что я прав, как только увидишь этот толстый носик. Да, скажу тебе, ходить с ним по скучным полям… Впрочем, его уже перевели, и на следующей неделе он, думаю и надеюсь, уедет оттуда.

– Погоди, ты прежде сказал, что советуешь мне остаться на сегодняшнюю ночь здесь. Я обдумал это, так нельзя. Я же написал, что приеду сегодня вечером, они будут ждать меня.

– Это же просто, пошли телеграмму.

– Да, можно… но это было бы некрасиво, если бы я не поехал… К тому же я устал, я уж поеду… если придет телеграмма, они еще испугаются… Да и зачем это, да и куда бы мы пошли?

– Тогда действительно лучше тебе поехать. Я просто подумал… Да и не могу я сегодня пойти с тобой, потому что не выспался, я забыл тебе это сказать. Я попрощаюсь, я не стану провожать тебя через мокрый парк, потому что хочу еще заглянуть к Гиллеманам. Без четверти шесть, еще можно ведь зайти к добрым знакомым. Addio. Итак, счастливого пути и всем привет!

Лемент повернул направо и подал на прощанье правую руку, отчего один миг шел против своей вытянутой руки.

– Adieu, – сказал Рабан. Уже издали Лемент крикнул:

– Эй, Эдуард, слышишь, закрой зонтик, дождь давно перестал. Я не успел сказать тебе это.