Через два дома от Апровизации была лавка Салих-аги Междусельца. Душевный и веселый человек, когда-то состоятельный торговец и хороший хозяин, теперь он был разорен войной. Два его дома сгорели во время боев, лавка и склад были дважды разграблены войсками. Сейчас в лавке почти не было ни товаров, ни покупателей, и он сидел там, худой и поседевший, но всегда чисто одетый, с улыбкой во взгляде.

В его лавке обычно собирались именитые горожане, имевшие какое-нибудь дело в конаке или Апровизации и ожидавшие здесь своей очереди. И сейчас тут сидят два пожилых мусульманина. Курят, кофе не пьют – его нету, и разговаривают с Салих-агой. Как и все в городе, они говорят о Хусо и его свадьбе. Переходят на другие темы, но цыганская музыка и гам снова возвращают их к прежней.

– Пришло время, когда вместо настоящих купцов в лавках будут цыгане сидеть.

Все соглашаются.

– Многим людям надо расстаться с торговлей, чтобы один Курятник открыл свою лавку, – спокойно, без всякого яда говорит Салих-ага.

– Да, да, много загонов поросло травой, прежде чем в его загоне скот траву вытоптал, – говорит первый гость.

– Цыган – он цыган и есть. Мы еще увидим, как он по-прежнему босиком скупает кур и обивает чужие пороги, – говорит другой, желая сказать что-нибудь утешительное и успокаивающее.

– В том-то и беда, что век человеческий пройдет, прежде чем увидишь, как Хусо-цыган из Курятника становится первым человеком и как снова возвращается в свое цыганское сословие, – возражает тот, кто неохотно мирится с судьбой.

В ответ старик пространно объясняет, что есть какое-то предание, будто провидение божие, которое неусыпно бодрствует над этой землей и судьбами людей, примерно раз в столетие закрывает глаза на несколько мгновений, которые для нас, смертных, длятся по нескольку лет.