Внутреннее ощущение богохульного биения крови и историческая достоверность размытой, стертой личности – сама Мод, в тот день, когда; однажды, живая, перед тем, как; и в более пристойном месте.

И потом, когда он постучал в дверь во втором часу ночи.

Она проснулась от увиденного сна, вздрогнув от грубого возврата к реальности, вскочила с постели и пошла к двери: вот распахнулась дверь и распахнулось сердце. Слова: я не должна прогонять его, он может приходить сюда, может здесь оставаться, и я отдам ему свое ложе, тело и сердце, и я не должна говорить ему, что он пьян, и не должна на него сердиться. Дверь отворилась, и вот он, с не-улыбкой на устах, уязвленный, угрюмый, извиняющийся.

– Я прогуливался, – говорит он.

– Бен, – говорит она.

Он вошел, встал, пошатываясь, у пианино и сказал:

– Я очень пьян, но и трезв. Вот что, – продолжает он, – мы одиноки, каждый из нас очень смущен, и нам некуда идти. Я прихожу сюда, потому что я ночевал тут однажды и часть меня осталась здесь, но я не люблю тебя.

Он не засмеялся: то была не шутка.

– Я знаю, – произнесла она.

– А ты любишь меня, – сказал он непьяно.

– Да, – подтвердила она.

– Разрази меня гром! – произнес он. – Боже прикончи меня!

И он повторял эти слова все так же непьяно, долго-долго, пока она не сказала:

– Бен, иди спать.

Она сняла с него пальто. Он повалился лицом на кушетку и пробормотал что-то в обивку; слов она не разобрала.

Вот и на этот раз.

Усталая улыбка и циферблат часов: двадцать минут седьмого.

Сочетание мысли о проглатывании еды с мыслью о невозможности этого.

«Бен», – не сказала она. Жест, означающий разрушение всего мира.