Дон Хосе. Каталина! А если я тебя отдам за дона Алонсо, ты будешь меня любить? Если ты правду говоришь, что он знатен... может быть...
Донья Каталина. Может быть?..
Дон Хосе. Ишь, как встрепенулась!.. Да, я хочу, чтобы ты была счастлива. Может быть, когда-нибудь... Ну, до этого дон Алонсо еще свернет себе шею на охоте.
Донья Каталина. Вы улыбаетесь?
Дон Хосе. Да... Ты знаешь, Алонсо — страстный охотник... Всю жизнь проводит в горах, над пропастями... Ему нетрудно сломать себе шею.
Донья Каталина. Понимаю, почему вы улыбаетесь, но я не теряю надежды: Чимпакирская божья матерь сжалится надо мной.
Дон Хосе. Вы с каждым днем наглеете, несмотря на вашу хваленую набожность... Впрочем, поживем — увидим.
Донья Каталина. Одна моя надежда на бога.
Дон Хосе. Что ж, молитесь, Каталина, молитесь заодно с матерью, да избавит вас господь от тирана, да освободит он вас...
Донья Каталина. Я всякий день молю бога, чтобы он смягчил сердце моего отца.
Дон Хосе (встает). Господь... небо не внемлет дочери, просящей смерти своему отцу. Я знаю вас... Но берегитесь! Не выводите меня из терпения!.. Тех, кто воспротивится моей воле, я раздавлю ногой, как этот сосуд. (Швыряет на пол фарфоровую сахарницу.) Позовите ко мне Муньоса!
Уходит.
Донья Агустина. Моя любимая сахарница — вдребезги! А ты тоже, дорогая Каталина, зачем ты так резко говоришь с отцом? Ты знаешь, какой он неистовый, и вечно сердишь его. Боже! Как вы оба меня напугали! Ты вся в отца: такая же вспыльчивая, такая же упрямая. (Тихо.) Я-то хороша: ведь нас слышат. При этих чернокожих слова сказать нельзя.
Донья Каталина (неграм). Уходите.