И сейчас, глядя на эту милую, сонную девушку, Поланецкий твердил себе, вопреки шевельнувшейся у него симпатии: «Все это очень мило, но вы мне все равно заплатите».
– Я слышал, – сказал он, помолчав, – что все дела по имению лежат на вас. Вы любите заниматься хозяйством?
– Я люблю Кшемень, – отвечала она.
– И я тоже любил в детстве. Но хозяйством заниматься… Уж больно условия сейчас неблагоприятные.
– Да, верно… Но мы делаем все, что в наших силах.
– То есть вы делаете все, что в ваших силах.
– Я помогаю отцу, он часто хворает.
– Я не знаток по этой части, но из того, что вижу и слышу, прихожу к выводу, что положение помещиков едва ли изменится к лучшему в ближайшем будущем.
– Мы уповаем на провидение.
– Это никому не возбраняется, но кредиторов к нему не отошлешь.
Она покраснела, и наступило неловкое молчание.
«Начал, так продолжай», – сказал себе Поланецкий и произнес вслух:
– Разрешите объяснить цель моего приезда.
Во взгляде, каким посмотрела на него девушка, можно было прочесть: «Ты ведь только что приехал, время уже позднее, и я с ног валюсь от усталости, неужели же самая простая вежливость не подсказывает тебе отложить этот разговор?»
– Я знаю, зачем вы приехали, – сказала она. – Но, может, вам лучше поговорить с отцом?
– Хорошо. Простите меня, – произнес Поланецкий.
– Это мне надо просить прощения, а не вам. Каждый вправе требовать своего, к этому я привыкла. Но сегодня суббота, а в субботу всегда пропасть дел. И потом, понимаете, в делах такого рода… По мелочам я иной раз сама все улаживаю с евреями… Но в этом случае я бы предпочла, чтобы вы поговорили с папой. Так будет лучше для вас и для меня.
– Итак, до завтра, – сказал Поланецкий; у него язык не повернулся признаться, что в денежных вопросах он предпочитает, чтобы между ним и евреями не проводили никакой разницы.
– Разрешите налить вам еще чаю. – Нет, спасибо.