– Никак ты в город всей семьей собрался? И что это твои детки такие голые? Разве не из них варят молочный суп?

– Не суй нос, куда не следует, – негромко, но резко ответил Йенс Мадсен.

Раскаты громкого, как ружейный залп, смеха Антона послышались на галерейке. Но он тут же рухнул прямо на то место, где стояли телеги, и взгромоздился на облучок своей повозки. Ноги его лошадей рыжей масти дрожали от страха.

– А ну, поторапливайтесь! Чтобы пулей у меня летели!

Антон схватил вожжи. Нно-о! Он поднял плеть. И лошади со страшной скоростью понеслись по дороге.

Глядя на все это, Йенс Мадсен заскрипел зубами.

Левое заднее колесо Антоновой повозки сидело криво, к тому же оно шаталось, так что при этой дикой скачке движения колеса казались просто невероятными. Колесо ходило ходуном туда-сюда, словно хромой нищий, который спешит на пожар.

Сесиль, еще не успевшая зайти в дом, разразилась хохотом. Она хохотала безудержно, согнувшись в три погибели.

На повороте неукротимое колесо сорвалось с оси и покатилось вниз в канаву – уф! Всю повозку словно ветром сдуло – Антон, описав дугу, приземлился на пашне, повозка опрокинулась.

Йенс Мадсен, застывший было на мгновение, воскликнул:

– Господи Иисусе! – и пустился бежать.

Но Сесиль еще громче захохотала – внезапно ей стало дурно, и она, шатаясь, пошла к двери. Когда ей полегчало, она снова залилась хохотом.

Через несколько минут появились Йенс Мадсен и паромщик. Они несли Антона, который ударился о мерзлую землю и был в беспамятстве. Когда Антон пришел в себя, он схитрил и прикрыл глаза, продолжая притворяться слабым и обессиленным. Когда же он совсем открыл глаза, голова его покоилась на коленях у Сесили.

– Что это ты носишься, как сумасшедший? – сделала ему строгий выговор Сесиль, когда Антон пришел наконец в себя.

– Что такое ты говоришь, Сесиль? – уныло пробормотал Антон, – ведь надо же мне как-то избыть свое горе.