Утром он спросил, лучше ли она спала эту ночь.

— Да, гораздо лучше.

— А на меня очень сердишься? — спросил он жалобно.

Она поглядела на него ясными, честными глазами.

— Нисколько не сержусь.

— До чего же я рад. Я поступил как негодяй. Я понимаю, тебе это показалось ужасным. Но ты прости меня. Я так настрадался.

— Простила. Я даже не осуждаю тебя.

Он робко, виновато улыбнулся, глаза у него были как у побитой собаки.

— Плохо мне было целых две ночи спать одному.

Она чуть побледнела и отвернулась.

— Я велела вынести кровать, из-за нее в комнате было не провернуться. А вместо нее велела поставить походную койку.

— Дорис, милая, ты о чем?

Теперь она смотрела ему прямо в лицо.

— Я больше не буду жить с тобой, как жена.

— Никогда?

Она покачала головой. Он смотрел на нее растерянно. Может, он ослышался? Сердце тяжело заколотилось.

— А обо мне ты не подумала, Дорис?

— А ты обо мне подумал, когда решился привезти меня сюда при таких обстоятельствах?

— Но ты же говоришь, что не осуждаешь меня.

— Так оно и есть. Но то — совсем другое дело. Я не могу.

— Но как же нам тогда жить дальше?

Она опустила глаза, словно что-то обдумывая.

— Вчера, когда ты хотел поцеловать меня в губы, я… мне стало тошно.

— Дорис!

Она вдруг обратила на него взгляд, холодный и враждебный.

— Эта постель, на которой я спала, — та самая, где она рожала своих детей? — Он залился краской. — Гадость какая.