Стоя перед зеркалом, сдвинув пятки и выпрямив корпус, он проделывал все предписанные ему упражнения с помощью двух чугунных шаров — он держал их в вытянутой, мускулистой руке — и довольным взглядом следил за ее уверенными и мощными, замысловатыми движениями.
Внезапно, в глубине зеркала, в котором целиком отражалась вся его мастерская, он сперва увидел, что заколыхалась портьера, потом увидел женскую головку, одну только головку, которая поворачивалась то вправо, то влево.
— Вы дома? — послышался голос у него за спиной.
— Да, — ответил он, обернувшись. И, бросив гирю, побежал к дверям с несколько деланной легкостью.
Вошла женщина в светлом платье.
— Вы занимались гимнастикой, — сказала она после рукопожатия.
— Да, я распустил хвост, как павлин, а вы застали меня врасплох, — отвечал он.
— В швейцарской никого не было, — со смехом продолжала она, — а так как я знаю, что в это время вы всегда одни, я и вошла без доклада.
Он смотрел на нее.
— Как вы хороши, черт побери! И что за шик!
— Да на мне новое платье. Недурно? Как вы находите?
— Прелестно! И как гармонично! Да, ничего не скажешь: сейчас знают толк в оттенках.
Он ходил вокруг нее, пробовал ткань на ощупь, кончиками пальцев меняя расположение складок, как человек, который разбирается в женских туалетах не хуже дамского портного: его художественное воображение, его атлетическая сила всю жизнь служили ему для того, чтобы с помощью тончайшего кончика кисти рассказывать зрителю об изменчивых, изысканных модах, раскрывать женскую грациозность, таящуюся и запрятанную то в бархатную или шелковую кольчугу, то под снегом кружев.