– Доигрались, так твою перетак! – выразился Олег Олегович. – Храни нас бог, чтобы на плотбище ничего плохого не произошло! Доигрались с Евг. Кетским! Кстати, почему он спит? Будить! Пусть наблюдает жизнь.

Минут через пять сонный и дрожащий от холода фельетонист поднялся на палубу, зацепившись за леер, едва не свалился в воду, но Ян Падеревский попридержал его за локоть. Тогда фельетонист обеими руками схватился за поручень, подставив лицо под дождь, окончательно пришел в себя.

– Доброе утро! – сонно улыбаясь, сказал он. – Это какая пристань, Олег Олегович?

– Это не пристань, товарищ Евг., – важно ответил Прончатов. – Это славное плотбище Ула-Юл.

От удивления глаза фельетониста стали большими, как оправа его очков, но особенно долго удивляться у него времени не было, так как долговязый Ян Падеревский вдруг наполовину высунулся из рубки, легкомысленно бросив штурвал, стал делать руками темпераментные восточные жесты, призывая фельетониста подойти к нему.

– Подите сюда, подите сюда, – интимно шептал Падеревский и при этом закатывал глаза. – Что такое социалистическое соревнование, знаете? Ну, хорошо! Так вот это оно и есть. Оно! – еще проникновеннее заявил Падеревский и от удовольствия сощурился, как сытый кот. – Вступив в соревнование за досрочную доставку директора на Ула-Юльский рейд, мы вчера взяли повышенные обязательства. Сегодня мы можем рапортовать, что обязательства выполнены и даже перевыполнены.

По дождевику фельетониста монотонно били капли, река шуршала и пузырилась, и под этот монотонный и тоскливый шум слова Падеревского лились тоненьком журчащей струйкой. Его шепот был так убедителен, лицо таким дружеским и гордым, что Евг. Кетской тоже перешел на шепот.