Два человека брели вразвалку на север от одного селения к другому, оба смуглолицые, с жидкими седыми бородками, один нёс на спине шарманку.

Жители селения уже ничего не ждали от этого дня, как вдруг на свободном месте перед домами появились эти два чужака, приладили шарманку на подставку, и раздалась музыка. Все устремились к ним: дети и женщины, подростки и калеки, кольцо людей сомкнулось вокруг музыкантов. Теперь, зимой, когда мужчины ушли на Лофотены

Один музыкант крутил шарманку. У него было что-то неладно с глазом, похоже, он им не видел. Другой, с мешком, просто стоял рядом, глядя на свои стоптанные сапоги с высокими голенищами. Неожиданно он сорвал с головы шапку и протянул её к зрителям. Неужто он ждал, что им что-нибудь подадут в этом захудалом селении, где люди с трудом перебивались до весны, до возвращения рыбаков с промысла? Никто ничего не подал, и он снова надел шапку. Постояв немного, он обратился к шарманщику на каком-то непонятном языке, он говорил громко и резко, словно хотел остановить музыку и увести товарища из этого селения. Но шарманщик продолжал играть, зазвучала новая мелодия, тихая и грустная, и заворожила слушателей. Молодая женщина, жившая побогаче других, повернулась было, чтобы пойти домой и вынести музыкантам денег, но спутник шарманщика, решив, что она просто уходит, крикнул что-то ей вслед и состроил рожу.

Шш-ш! — шикнул на него шарманщик. Шш-ш!

Тогда из толпы выскочил Эдеварт, тринадцатилетний подросток, веснушчатый и светловолосый, глаза его сверкали от возмущения. Недолго думая, Эдеварт ловко подставил драчуну ножку, но промахнулся, подставил ещё раз, уже удачно, и тот упал на землю. Парень пыхтел, как кузнечные мехи, мать крикнула, чтобы он не вмешивался, но Эдеварт не слышал её. Он был сам не свой от возмущения и даже оскалился, обнажив зубы. Сейчас же ступай домой! — испуганно крикнула ему мать. Это была худая, болезненная женщина, былинка, тихая и кроткая, её слово ничего не значило.