На крик прибежал герцог. Немного бледный и взвол­нованный, он все же старался сдерживаться. Это был вы­сокий крепкий мужчина, с еще совсем черной бородой и массивной челюстью. Из широкогубого властного рта вырывалось мощное дыхание, глаза были мутные, жад­ные, большой раздувающийся нос покрывали краснова­тые пятна.

— Ну что? — спросил дон Филиппе, дыша так хрипло, что, казалось, он вот-вот задохнется.

— Не бойтесь, отец, я здесь, — ответил герцог, под­ходя к кровати и стараясь улыбаться.

Маццагронья стоял у одного из балконов и пристально смотрел вдаль. Крики смолкли, и ничего больше не было видно. С ясного неба к горизонту опускалось солнце, пламенеющий розовый шар, который все увеличивался, все краснел, приближаясь к вершинам холмов. Вся окру­жающая местность словно пылала, юго-западный ветер казался дыханием отдаленного пожара. Молодой месяц поднимался над лесами Лиши. Вдалеке, в Поджо Ривелли, Риччано, Рокка ди Форка, поблескивали стекла окон, и временами оттуда доносился колокольный звон. Там и сям зажигались огни. От зноя нечем было ды­шать.

— Все это, — сказал герцог Офенский своим жест­ким, гортанным голосом, — идет от Шоли. Но...