В будний день в общежитии и на улице было странно пусто, а Скавлукова чрезвычайно удивило, что их поселок такой маленький размером.

Он прежде никогда не замечал этого.

Скавлуков сходил в столовую, заглянул в клуб, также пустой, и вернулся в общежитие.

В комнате на столе обнаружил письмо и обрадовался, это от знакомой из Иркутска, а не из дома, откуда он ничего интересного в письмах не ждал.

Лежа прочел письмо, потом напечатанное на конверте поздравление с 1 Мая, потом еще печати и штемпеля.

По числу определил, что письмо провалялось на почте целую неделю, но недолго над этим думал и заснул.

Встал и снова пошел в столовую. Но ел плохо и чувствовал себя смутно, точно с перепоя. А когда официантка принесла вместо гречневой каши лапшу (это здесь и прежде делали), он вдруг вскипел и потребовал жалобную книгу.

Морщась, чувствуя неприязнь к самому себе, он писал в книгу карандашом всякие гневные слова, тогда как девушка, зардевшаяся, ненавидящая его, повторяла:

— И пишите… Мне плевать на ваше бумагомарательство! И треплют, и треплют нервы, и ходят тут! Сами бы поработали, узнали бы… Пишите! Пишите!

Потом Скавлуков стоял около железного окошка автолавки с книгами и разглядывал обложки. Пробормотал, раздражаясь снова без причины:

— Понаписали так, что читать негде…

Вот эта, например, «Горячее сердце»… Ну, что в ней? Может, она та самая, где вся правда-то и есть для Скавлукова. А может, так себе…

Почему-то вспомнилось, как в войну, в эвакуации давали им в школе ботинки. Высыпали целую груду на пол в учительской и сказали: «Выбирайте!»

А он вертел их, и ничего не понимал в ботинках, и всё вспоминал маму… Она бы только взглянула и сказала: «Вот эти!» Ему понравились тогда одни с очень красивыми шнурками, и он выбрал их. А потом они сразу почему-то промокли, эти ботинки, а когда он положил сушить, вдруг сморщились и задеревенели, и он не мог надеть их на ноги. И заплакал.