Скавлуков хотел сказать, что он не пьяный и не прогульщик вовсе, а разговор у него человеческий и он еще не знает сам, что сказать… Но уже он знал, что ничего не скажет, потому что всё тут понято не так.

Он опрометью выскочил на улицу и пошел неведомо куда. Но вскоре оказался в том же магазине с поллитрой и незнакомыми ему людьми.

— Чиновники, рыбья кровь! — говорил он кому-то. — Ни одна жилка не дрогнет… Позакрывались, и секретарши как псы цепные… Поцелуй, мол, пробой и ступай домой! А я в Москву пожалуюсь, вы-ку-си-ли?! Я сам поеду, там разберутся, что вы за птички! Я им жизнь свою как на ладошке поднесу: глядите, тонкая, звонкая и прозрачная!

Потом собеседник выпил и ушел, а вместо него появился другой. Он понимал Скавлукова и кивал головой.

— Мне в ремеслухе премию за рационализацию выдавали… И грамоты! Я их полчемодана вожу — вот! Из армии семь штук и тут уже четыре! Я в Москве как на духу… Наша стройка в Госплане отдельной строчкой фигугу… рирует. Они поймут. Столовка, почта да клуб!.. А в столовке воруют. Ты посмотри, она же вечером, после закрытия, целую сумку домой тащит… А трубы — тоже брак!

— Я тебе скажу, — говорил Скавлуков, трогая собеседника за рукав на улице и прижимая его к обочине. — Они трубы двенадцати миллиметров вместо пятнадцати по норме ставили… Сорок две трубы по всей трассе! Насыпь десять метров, и к чертовой бабушке… Премиальные, план… А те! А по плану мы построили всё! А мы-то опять раскапываем и трубы меняем, потому что хорошо — хватились, а то бы поезд…

За это голову надо снимать, а? А там знают, в Москве? Не-е… Там уже написано, что мы построили. И премии там, и…

Потом Скавлуков ехал в местном поезде, два товарных вагона с лавочками и открытыми на обе стороны дверями.

И там, где появлялись у дороги люди, греясь у тут же разведенного костра, поезд останавливался, сажал всех и ехал дальше.