Но вот - теплым светом вспыхнула рампа, осветив низ занавеса. Ударил гонг, и занавес бесшумно раздвинулся, метя бахромой пыльную сцену.

В холщовой, грубо размалеванной комнате (за окном шипело солнце, торчал лиловый куст и дрожала складка на небе) начали разговаривать притворщики.

Бороды у них приклеены, глаза густо подведены и кажутся стеклянными. В комнате только три стены, но притворщики делали вид, что стен четыре и что очень естественно и удобно сидеть и разговаривать лицом к воображаемой стене.

Ах, как все это было грубо, размалевано и по-нарочному! Иван Иванович кривенько усмехался. Но в конце концов не пропадать же трем рублям, - надо понять, в чем там у них идет дело. Иван Иванович начал вслушиваться.

Иван Иванович, вслушиваясь, удобнее уселся в кресле. "Ага, - подумал он, - доктор-то, кажется, не подозревает, что этот, в полосатых брюках, любовник его жены".

Готово. Иван Иванович клюнул, попался. Теперь притворщики начнут его обрабатывать исподволь, опутают, обманут, возьмут голыми руками и сделают, что хотят: захотят - и Иван Иванович начнет сморкаться и вытирать глаза, захотят - и он засмеется во все горло. Но это пока только колдовство театра, но не чудо. Чудо впереди.

Колдовство заключается в том, что Ивана Ивановича перестраивают на и н о й р и т м. А ритм сцены во много раз превосходит ритм обыденной жизни Ивана Ивановича.

Иван Иванович должен теперь навострить оба уха, вытянуть шею, слушать, не отвлекаться ни на секундочку, иначе он отстанет, спутается, пропали его три рубля.

А жизнь на сцене летит, как вихрь. Еще бы: - за два с половиной часа нужно пережить целую драму жизни, много лет жизни, описать целый круг.

Все в этой жизни под стать ее стремительному полету: восторги, бедствия, счастье, смех, слезы.

Ивана Ивановича обольщают словами, страстными чувствами, красками, музыкой. Иван Иванович обольщен, взволнован, сердце его бьется во сто раз чаще, он не чувствует даже прикосновение к себе стула, на котором сидит.