– Наша Антония? Наша милая Антония? – спросил он врастяжку, неприятно певучим тоном.

Профессор быстро подошел к нему; но укоризненному взору его, брошенному племяннице, я понял, что та коснулась некоей струны, которая неминуемо должна была отозваться резким диссонансом в душе Креспеля.

– А как ваши скрипки? – спросил профессор с наигранной бодростью, взявши обе руки советника в своп.

Тут лицо Креспеля просветлело, и он ответил своим звучным голосом:

– Превосходно, профессор! Не далее как сегодня я вскрыл великолепную скрипку Амати – помнится, я намедни рассказывал вам, как благодаря счастливой случайности она попала ко мне в руки. Надеюсь, Антония тем временем исправно разъяла ее до конца.

– Антония – доброе дитя. – молвил профессор.

– О да, воистину она доброе дитя! – воскликнул советник, потом вдруг быстро повернулся и, схвативши разом шляпу и трость, выбежал из комнаты. В зеркале я успел заметить, что глаза его были полны слез.

По уходе советника я атаковал профессора расспросами, умоляя рассказать мне историю со скрипками, а главным образом с Антонией.

– Ах, – сказал профессор, – советник в высшей степени странный человек, и столь же странны его манипуляции с изготовлением скрипок.

– С изготовлением скрипок? – повторил я в немалом изумлении.

– Да, – продолжал профессор, – по суждению знатоков. Креспель изготовляет великолепнейшие скрипки, каковые только возможно сыскать в наше время; прежде он иной раз, коли скрипка особенно ему удавалась, позволял и другим играть на ней, но теперь с этим покончено. Сделавши скрипку, Креспель час-другой сам играет на ней, причем в полную силу, с выразительностью необыкновенной, а потом вешает ее на стену к остальным и ни сам к ней более не прикасается, ни другим не дозволяет. Попадись ему на глаза скрипка какого-нибудь замечательного старого мастера, он ее покупает за любую цену, какую назначат. Но как и на собственных своих скрипках, он играет на ней только один-единственный раз, а потом разымает ее на части, дабы досконально изучить ее внутреннее устройство, и коли не находит в ней того, что нарисовало ему его воображение, с досадою швыряет в большой ящик, уже доверху наполненный разъятыми скрипками.