— Ты его боготворишь? Этого зануду-флегматика?

— Да он в сто раз лучше вас.

— Знаешь, будет довольно забавно, если я скажу ему, что не уступила твоим домогательствам, вот ты и уезжаешь.

Нил вздрогнул, заглянул ей в глаза, пытаясь понять, говорит ли она серьезно.

— Глупости. Вы же не думаете, что он вам поверит? Он знает, что такое мне и в голову прийти не могло.

От Дарьи не укрылся испуг Нила, и она продолжала с какой-то инстинктивной жестокостью:

— Ждешь от меня пощады? Ты унизил меня вне всякой меры, втоптал меня в грязь. Клянусь, если даже заикнешься об отъезде, я пойду к Ангусу и скажу, что ты воспользовался его отсутствием, чтобы попытаться взять меня силой.

— Я буду все отрицать. В конце концов, это всего лишь ваше слово против моего.

— Да, но мне поверят. Потому что я приведу доказательства.

— Это вы о чем?

— У меня легко появляются синяки. Я продемонстрирую Ангусу синяк в том месте, где ты меня ударил. И взгляни на свою руку. — Нил опустил глаза. — Откуда взялись следы от зубов?

Нил тупо таращился на нее. Как объяснить этот синяк и следы от зубов? Поверит ли ему Ангус, обожавший Дарью? Конечно же, он возьмет ее сторону. Какой черной неблагодарностью будет все это выглядеть! Манро сочтет его гнусной дрянью, и совершенно справедливо. Мысль о том, что Манро, за которого он с радостью отдал бы жизнь, даже не посмотрит в его сторону, окончательно подкосила Нила. Он почувствовал себя таким несчастным, что слезы, недостойные мужчины, подступили к его глазам. Дарья увидела это и возликовала. Теперь он полностью принадлежал ей. Она смаковала свою победу, в глубине души смеясь над этим кретином, и в тот момент даже не могла сказать, любит она его или презирает.

— Будешь, наконец, паинькой? — спросила она.

С губ Нила сорвалось рыдание, и, повинуясь нахлынувшему порыву, он развернулся и со всех ног кинулся прочь от этой страшной женщины, не разбирая дороги, как раненый зверь. Лишь окончательно выдохшись, Нил остановился, достал носовой платок и вытер пот, лившийся в глаза.