Дарья дала Нилу романы русских писателей. Он взглянул на названия: «Отцы и дети», «Анна Каренина», «Братья Карамазовы».

— Это три вершины нашей литературы. Прочитайте их. Величайшие романы, которые когда-либо видел мир.

Как и многие ее соотечественники, Дарья говорила так, будто никакая другая литература в расчет не принималась, и буквально заворожила Нила.

— Вы очень похожи на Алешу, Нил, — она смотрела на него ласковыми и нежными глазами, — только на Алешу с шотландской суровостью, подозрительностью и благоразумием, которые сдерживают вашу душу, не позволяют раскрыться во всей ее красоте.

— Я вовсе и не Алеша, — застенчиво ответил Нил.

— Вы просто не знаете, кто вы. Вы ничего о себе не знаете. Почему вы натуралист? Из-за денег? Вы заработали бы гораздо больше, сидя в конторе вашего дяди в Глазго. Я чувствую в вас что-то особенное, неземное и готова поклониться вам в ноги, как отец Зосима — Дмитрию.

— Пожалуйста, не делайте этого, — он улыбнулся, но при этом чуть покраснел.

По прочтении романов ему стали более понятны странности Дарьи. Книги показывали среду, в которой она выросла, и он узнавал в ней черты, свойственные многим героиням русской литературы, но совершенно чуждые женщинам, которых он видел в Шотландии, его матери или дочерям дядюшки в Глазго. Он больше не удивлялся тому, что она засиживается допоздна, выпивая одну чашку чая за другой, или целыми днями лежит на диване, читает и непрерывно курит. Она могла ничего не делать с утра до вечера, и при этом не изнывать от скуки. В ней причудливо сочетались лень и энтузиазм. Дарья часто говорила, пожимая плечами, что по натуре она — восточная женщина и лишь волею случая стала европейкой. Она обладала кошачьей грацией, действительно характерной для женщин Востока. Неряшливость ее не знала предела, она не обращала ни малейшего внимания на валяющиеся по всей гостиной окурки, старые газеты, пустые жестянки.