– Бедный солдат! – плачущим голосом сказал его сосед. – Один в ничейной зоне, и ни одной спички. Сущий ад эта война, верно? Я тебя спрашиваю! – Он попробовал ногой опрокинуть своего спутника, потом стал медленно толкать его: – Подвинься, старая салака! Подвинься, болван стоеросовый. Увы, мой бедный Йорка

– Битва при Коньяке, – бормотал сидевший на полу. – Десять убитых. А может, пятнадцать. А может, сто. Бедные детки, плачут дома: где ты, Алиса?

– Вот именно – Алиса. Куда ты к черту запропастилась? Где вторая бутылка? Ты что с ней сделал? Бережешь до дому, там в ней плавать будешь?

Человек на полу уже плакал:

– Обидел ты меня. Винишь, что я спрятал закладную на дом? Ну, бери, все забирай – душу, тело. Насильничай, ты сильнее!

– Погоди, я тебя снасильничаю – отберу бутылку, винный уксус, винный уксус, – бормотал тот, шаря под сиденьем. Он выпрямился, с торжеством поднял бутылку. – «Чу! битвы гром и хохот лошадиный! Но им не снять мятежную главу!» Нет, нет! Вот бы мне посмотреть – как это лошади хохочут. Наверно, там одни кобылы. Ваше пресветлое высочество, – и он церемонно поднял бутылку, – соблаговолите благосклонно снизойти и почтить добрых, но недостойных странников в чужом краю!

Курсант принял бутылку, глотнул, поперхнулся и сразу выплюнул все. Солдат обхватил его, похлопал по спине.

– Будет, будет, не такая уж это гадость. – И, ласково обняв Лоу за плечи, он силой воткнул ему в губы горлышко бутылки. Лоу отталкивал бутылку, отбивался. – Да ты попробуй. Я тебя держу. Ну, пей!

– О ч-черт! – сказал Лоу, отворачивая голову. Заинтересовались и другие пассажиры. Пехтура успокаивал его:

– Ну, ну, давай. Тебя никто не обидит. Тут одни друзья. Нам, солдатам, надо крепко держаться друг за дружку, мы же тут в чужой стране. Давай, пей сразу. Куда ж это годится, выплевывать добро себе под ноги?

– О ч-черт, не могу я, понимаешь?