– Смотри-ка, по радио передают пение соловья.

Она лежала на склоне холма у озера рядом со своим другом, откинув одну руку на траву, а другую тыльной стороной положив ему на лоб. Он повернул голову и прислушался, она подняла руку, потом уронила ее опять.

– Это не радио, – сказал он. – Это с деревьев. Вон тут их сколько. – Помолчав, он прибавил: – Наверно, дрозд.

Тыльная сторона ладони оставалась единственной чувствительной частью ее тела, ею она касалась его влажного, уже не такого разгоряченного лба. Теперь они лежали порознь, совершенно расслабившись, словно две фигуры, распятые на кресте ее откинутой руки. Запах его кителя и аромат остатков духов, которые он прислал ей из Франции, исходивший от ее помятого платья, смешивались с испарениями травы и терпким запахом жасмина, цветущего на противоположной стороне дорожки. Пачка сигарет торчала из травы между их распростертыми телами. Она подняла глаза и, всматриваясь в прозрачную, сумеречную ткань воздуха, сказала:

– С чего ты взял, что это дрозд?

– Сама подумай, откуда тут взяться соловью?

Они прислушались. По тропинкам, разбегающимся в ночи, раздавался звук шагов – армейских ботинок, босоножек, – и сухая трава под ногами проходивших мимо хрустела у самых их ушей. Поры земли полнились далекими содроганиями Лондона, глухой барабанный бой пульса отдавался за горизонтом. Шепот, вскрики и смех набегали на них как волны и как волны откатывались прочь.

– Улетел, – сказал он. – Бог с ним.

– Забавно все-таки, если мы с тобой слышали соловья, – сказала она.

– Зачем он нам? Их времена прошли.

– Должны же быть на свете соловьи, раз они поют по радио?

– А я и не говорю, что они вымерли. Просто их нет здесь. Да и зачем? Товар у них неходовой.

Она сжала руку в кулак, упершись костяшками пальцев ему в лоб, и сказала: