– Мам, – сказал он, потянув мать за локоть, – а я грабителя видел.

Она в это время свободной рукой поправляла свою прическу в стиле «помпадур» и говорила сестре:

– Нет, кто бы мог подумать.

– Думаешь, он понимает?

– Да им нет дела – знай поют, – вмешался муж ее сестры. – Сколько мы их за войну перевидали во Франции! Так поют, что пушек не слышно. Один в кустах схоронился да как начал выводить – мы трое суток заснуть не могли. Этот, видать, большой, откормленный. Не то что мы.

– Кого похоронили, Освальд?

– Схоронился, говорю. Соловей. На ничейной земле.

– А, вон что.

– Мам, а мам…

– Отстань. Послушай лучше.

– Чего?

– Слышишь, что дядя Ос тебе говорит. Это соловей.

– А я думал, война кончилась, – захныкал ребенок.

Мать с шутливой и неуклюжей нежностью медведицы нахлобучила мальчику кепку на лицо, объясняя при этом своей сестре Кэтлин:

– Он огорчен, что не видел прожекторов.

Еще некоторое время она слушала переливы соловья, а потом сказала:

– Как заливается! Подумать только, соловей – в Лондоне Просто удивительно.

– А я, – возразила Кэтлин, – теперь уже ничему не удивляюсь. После всего, что мы пережили. Честно говоря, мне все равно кто поет, лишь бы не сирена выла.

– Мне говорили, что с этого моста слышно, как рычат львы, – сказал дядя Освальд.

– Хочу сирену, – сказала девочка, дерзко нырнув им под локти. Она стала передразнивать соловья, и вся компания, несколько оживившись, засмеялась и, смеясь, двинулась с моста к выходу из неогороженного парка.