– Мистер Пратт, – начинает она, – этот мистер Грин, кажется, ваш приятель?

– Вот уже девять лет, – говорю я.

– Порвите с ним, – говорит она, – он не джентльмен.

– Поймите, сударыня, – говорю я, – он обыкновенный житель гор, которому присуще хамство и обычные недостатки расточителя и лгуна, но никогда, даже в самых критических обстоятельствах, у меня не хватало духа отрицать его джентльменство. Вполне возможно, что своим мануфактурным снаряжением, наглостью и всей своей экспозицией он противен глазу, но по своему нутру, сударыня, он так же не склонен к низкопробному преступлению, как и к тучности. После девяти лет, проведенных в обществе Айдахо, – говорю я, – мне было бы неприятно порицать его и слышать, как его порицают другие.

– Очень похвально, мистер Пратт, что вы вступаетесь за своего друга, – говорит миссис Сэмпсон, – но это не меняет того обстоятельства, что он сделал мне предложение, достаточно оскорбительное, чтобы возмутить скромность всякой женщины.

– Да не может быть! – говорю я. – Старикашка Айдахо выкинул такую штуку? Скорее этого можно было ожидать от меня. За ним водится лишь один грех, и в нем повинна метель. Однажды, когда снег задержал нас в горах, мой друг стал жертвой фальшивых и непристойных стихов, и, возможно, они развратили его манеры.

– Вот именно, – говорит миссис Сэмпсон. – С тех пор, как я его знаю, он не переставая декламирует мне безбожные стихи какой-то особы, которую он называет Рубай Ате, и если судить по ее стихам, это негодница, каких свет не видал.

– Значит, Айдахо наткнулся на новую книгу, – говорю я, – автор той, что у него была, пишет под not de plume

– Уж лучше бы он и держался за нее, – говорит миссис Сэмпсон, – какой бы она ни была. А сегодня он перешел все границы. Сегодня я получаю от него букет цветов, и к ним приколота записка. Вы, мистер Пратт, вы знаете, что такое воспитанная женщина, и вы знаете, какое и занимаю положение в обществе Розы.