– Но куда же они его девали?

– Не знаю. Не говорят. Вероятно, он далеко отсюда, в другом штате, в каком-нибудь приюте. Знаешь, я даже немного рехнулась…

Мэри вдруг заплакала, рот ее принял знакомое мне детское выражение, и на минуту я увидел прежнюю Мэри. Я едва удерживался, чтоб самому не зарыдать… Мы оба молчали. Что делать? Сына я потерял. Но как быть с Мэри?! Правда, это была не та Мэри, которую я так любил. При всем желании я не мог вызвать в себе и тени прежнего чувства. Но совесть говорила другое: «Какое бы У тебя ни было чувство, но ведь перед тобой сидит твоя Мэри. Та, которая ради твоего сына красила шелк своей кровью, и теперь на твоих глазах погибает в „Барбара-Кост“…

– Пойдем, – решительно сказал я, тронув ее за руку.

– Куда?

– Со мной. Уйдем из этого ада. Мы забудем навсегда это место. Будем снова жить вместе, и потом, может быть, нам вернут нашего сына.

Мэри задумалась. Думала долго…

– Ну что ж, пойдем? – я снова тронул ее за руку.

– Нет. Поздно… – твердо ответила она.

– Почему?

– Я теперь чужая тебе… Испорченная. Мне все будет казаться, что ты из жалости терпишь меня. Нет! Твоя совесть чиста. Так зачем еще тебе страдать из-за меня? Мне от этого не будет легче.

Тщетно я возражал, доказывал, убеждал, умолял. Она оставалась неумолимой.

Я поднялся, чтобы уйти, но она удержала меня за руку.

– Погоди… Возьми чек. Я ведь работаю на процентах, – она протянула мне какую-то розовую бумажку.

– Зачем? – удивился я.

– По нему ты уплатишь старухе полтора доллара. Иначе тебя не выпустят.

Я выбежал на улицу… Всю ночь я пил, чтобы прогнать отчаяние, но так и не мог прогнать его.

Чили замолк. Молчала цитра. Луна ушла вправо, потянув за собой серебряную дорожку.

– Прошло много лет, – продолжал Чили. – Однажды в Роттердаме я по обыкновению зашел в кабачок.