– Понравился? – улыбнулся я.
– В нем больше добродушия, чем я предполагал… И умница… Что ж, в самом деле, на него нападать… Ну, случился с ним грех, он пострадал за него… Что там ни говорите, а жаль старика… Укатали сивку крутые горки!
– Едва ли… Пустите-ка этакого козла в огород – он вам покажет!
– Да вы что ж это?.. А еще гуманный человек! Не верите, что ли, в возможность раскаяния?
– Верю, милейший Алексей Петрович. Но только кающиеся люди не драпируются в мантию непонятых страдальцев и не плачут крокодиловыми слезами.
– А черт его знает… Быть может, он и в самом деле не так виноват!..
Я только засмеялся в ответ.
IV
Поздним вечером мы вышли с Рудницким от Петровских. Узнав, что я пойду в гостиницу пешком, Рудницкий предложил идти вместе.
– Что за чудный вечер! – заговорил мой спутник после нескольких минут молчания. – Теплынь, тишина! Невольно вспоминаются иные страны, иные небеса… У нас здесь такие вечера – редкость… Благодать да и только!
Он глубоко вздохнул полною грудью и поднял голову кверху.
– И как хорошо сегодня небо! – продолжал он в том же мечтательном тоне, растягивая слова. – Полюбуйтесь, как ярко светятся звездочки! Как хороша Венера!..
Я невольно вспомнил рассказ Варвары Николаевны про любовь Рудницкого к птичкам и спросил:
– Вы, верно, любите природу?
– Люблю ли я природу? – переспросил он таким тоном, будто даже сомнение в этом было обидой для его чувствительной души. – Да что ж и любить-то, как не природу, полную великих тайн… Людей, что ли? – грустно усмехнулся он, – люди злы и безжалостны… Одна природа беспристрастна и на всех льет свои дары…
Этот тон в устах Рудницкого был для меня неожиданностью.
Я взглянул на него. Он шел, понурив голову, с видом человека, подавленного думами, и молчал.
– Надолго вы в наши Палестины? – спросил он наконец.