– Ах, если бы вы знали, чего вы просите! Есть вещи, которые не только близкому человеку, – матери не скажешь… не посмеешь, – через силу произнес он.

Крюковская задумалась.

– Нет, друзьям надо все говорить. На душе легче будет, – заметила она после некоторого молчания.

– Верно… – начала было она снова, но остановилась, – денежные затруднения, – чуть слышно окончила она свою мысль.

Он упорно молчал.

– Или… – она с ужасом посмотрела на него.

– Да нет, что я! – Простите, что так допрашиваю. Я не имею права требовать доверия, если его нет…

– Не то, Надежда Александровна, не то, – с неизъяснимой мукой в голосе произнес он. – Если бы не доверял вам, не уважал бы вас, как лучшую женщину… нет, скажу правду не… любил бы вас, скорее сказал бы, легче бы было…

– Вы сейчас сказали такое слово, – встала она с дивана, – на которое я должна и хочу ответить откровенно.

Она задумалась.

– Если бы я тоже любила вас, тогда можно было бы все сказать? – задала она вопрос.

Он остался без ответа.

– А это так и есть, – в упор сказала она.

– Нет, этого не надо, – закрыл он лицо руками. – Я не стою вас… Вы не знаете, какой я…

Он не успел договорить. Она перебила его.

– Да разве можно любить и думать: стоит или нет? Это уж будет не любовь. Я люблю не так. Если любишь, так все простишь, все поймешь, без рассуждений, сердцем. Знайте это! Вот я вас люблю, вы мне то же сказали, так значит ничего не надо нам скрывать друг от друга. Если бы вы сделались разбойником, и то бы я вас не разлюбила. Страдала бы за вас, но не перестала бы любить и не бросила.

– Не стою я этого счастия. Проклятая совесть не дает…

Владимир Николаевич не договорил и вдруг неожиданно заплакал.

– Что это вы… о чем? – села с ним рядом Надежда Александровна. – Перестаньте, не мучьте себя, родной мой.