— Ну, этого-то мы не допустим, — засмеялся Том.

— Не знаю, не знаю. Настоящая жизнь в общении — а это как раз то, от чего мы стараемся уклониться, мы ведь робкие и не желаем выставлять напоказ душу, чтобы всякие неуклюжие дураки не норовили лапнуть ее грязными руками.

В темных глазах Мюриэл затеплились благодарность и понимание. Ей самой приходилось несладко из-за грубости братьев, которым она нередко потакала по собственной глупости.

— И, — заключил Мершам, — мужчину облагораживает чистейшее пламя жизни — если с ним женщина, которую он любит — и понимает.

Скорее всего, Мершам не осознавал, что творит. Тем не менее, своими рассуждениями, как сетью, поднял Мюриэл, точно русалку из глубоких вод, и заключил в объятия, чтобы она подышала привычным ему разреженным воздухом. Мюриэл глядела на него, не сомневаясь в его искренности и безоговорочно веря в его правоту.

Викерс же думал иначе. Свое мнение, каково бы оно ни было, он мог бы выразить так: «Ну вот, ему есть, что сказать, и он может долго говорить — но, черт подери!..»

Ведь Викерс был старомодным, бессловесным воздыхателем; такие приносят в жизнь женщины кратковременную радость и бесконечные разочарования. В конце концов он понял, что ему не пересидеть Мершама, и решил идти домой. Мюриэл не поцеловала его на прощание и не вызвалась проводить до велосипеда. Его это разозлило, однако злился он больше на девушку, чем на мужчину. Ему казалось, что она играет, «выставляется» перед чужаком. Ведь если для него Мершам был чужаком, то и никем другим он не мог быть для Мюриэл. Молодые люди вышли из дома вместе и зашагали по неровной кирпичной дороге к сараю. На ходу Мершам тоже не преминул отпустить несколько своеобразных шуток:

— Жаль, ноги у меня уж больно привередливые. Стоит им наступить на что-то мягкое, они подпрыгивают, как девушка, потрогавшая жабу. Только послушайте эту бедняжку — так надрывно мычит, как будто у нее коклюш.