Но как только он от нее уходил («Нет, девочка, ничего не выйдет, мне платят всего тридцать шиллингов в неделю, и единственный выход — вернуться к Дороти, к ребятам») — у нее становился совсем несчастный вид, а глаза теряли блеск, пока Уолли снова не начинал звонить ей по телефону. Сэру Джорджу такая жизнь казалась ужасающей, и он не мог понять, как такая женщина, как Джоан Дрейтон, умная и толковая, настолько поддавалась своим женским чувствам, что жила в этом вечном метании. Да и Уолли, с которым она его как-то познакомила, никак не заслуживал такого отношения — до того он был невзрачный, потрепанный, а в обществе просто неприемлемый.

Но до чего эти женщины странный, испорченный и непонятный народ: когда сэр Джордж рассказал жене про эту бесконечную нелепую волынку, Элисон и не подумала возмутиться вместе с ним и только сказала, нахмурясь: «Что ж, может быть, ей именно это и нужно. Во всяком случае, тут хоть что-то есть».

Замечание явно нелепое.

Но, оборвав неначатую сагу о Джун Уолсингем и не желая обидеть и разочаровать Джоан Дрейтон — а она, должно быть, из-за Уолли, обижалась по любому пустяку, — сэр Джордж улыбнулся ей и сказал:

— Да, да, все это очень сложные, очень личные дела, и лучше мне о них не знать.

— Но, сэр Джордж, вы же сами сказали…

— Да, да, да, сказал, что почти ничего не знаю о мисс Уолсингем. Так вот я предпочитаю и впредь ничего не знать. Так будет лучше, куда лучше. Странное дело — не знаю, Джоан, думали ли вы об этом, — вот существует Комси, организация более чем сомнительная, и директором там человек далеко не респектабельный — работал в каких-то музеях, на каких-то несолидных должностях, — и все же у него в штате есть несколько глубоко порядочных, надежных людей, например, Джим Марлоу, Дадли Чепмен, Эдгар Хоукинс, все отличные здравомыслящие люди.