– Но мне папа говорил, что у мух на лапах особые приспособления, – сказал я.

– Вот и у антиподов приспособления. Какой тут может быть разговор!

Мама попросила двоюродную сестру «не морочить ребенку голову» и снова принялась толковать мне про земное тяготение. Я обиделся на тетю и дал себе слово не разговаривать с ней, но скоро забыл об этом. Тетя продолжала вести себя по-прежнему, а я опять верил всему, что она плетет.

Наступила суббота. Примерно в половине пятого я вышел на улицу. Возле крыльца Бармалея стояла кучка ребят с какими-то очень уж серьезными лицами. Сам Бармалей сидел на ступеньках в своем будничном костюме: вельветовых штанах и майке. Он сидел согнувшись, прижав ладони и локти к животу, подняв коленки. Вид у него был такой жалобный, что я сразу спросил:

– Чего это с ним?

– Живот заболел, – ответил Ромка. – Через два часа спектакль, а у него живот болит.

Я знал, что мать Бармалея работает в магазине и возвращается после девяти. Отца у него вообще не было. Я посоветовал:

– Надо у взрослых у кого-нибудь спросить.

– Тоська побежала уже, – сказал Роман.

Бармалей поднял на нас глаза.

– Если бы как сейчас болит – я бы спел… А только вдруг еще сильнее начнет?.. Недавно так скрючило – я аж встать не мог.

Запыхавшись, прибежала Тося. Она тащила резиновую грелку, наполненную горячей водой.

– Бармалей! Во, я грелку принесла! Мама говорит, это самое лучшее – грелка: полежишь часок – и все пройдет.

Тут впервые за много дней Бармалей вытаращил глаза и страшно оскалил зубы. Только раньше он это делал играя, а теперь всерьез.

– «Полежишь часок»! «Полежишь часок»! – закричал он. – Мне через час уже в Доме культуры надо быть, а она – «Полежишь часок»!

Все накинулись на Тосю за ее бестолковость, сказали, чтобы она шла подальше со своей грелкой, потом принялись обсуждать, как все-таки помочь Бармалею.