Не пила она, не ела цельный день. Все пронзительную соль с пробки нюхала, да капустные листья к голове прикладывала. Сахар-провизию, однако, пересчитала, что следует выдала - и на ключ.

Вечером сидит командир один: полстакана чаю, пол - рома. Мушки перепархивают. Тишина кругом. Будто старушку огуречным рассолом залило. В задумчивости он пришел, в полсвиста походный марш высвистывает. Таракан через мизинный перстень рысью перебежал: - что оно по пензенским приметам означает: чирий на лопатке вскочит, альбо денежное письмо получать? Тьфу, до чего мамаша голову задурила!

И вдруг, братцы мои милые, как взвоет Кушка в старушкиной спальне... Чисто гудок паровозный. Выскочила старушка в чем была, шерсть на ей дыбом, да к командиру:

- Куда окно-то мое выходит?!

- На север, мамаша... Так она и присела:

- Да что же это за напасть такая. Неблагополучные роды? Это у меня-то? У вдовой старухи?!

- Что ж вы ко мне привязамшись? С Кушки вашего и спрашивайте.

Денщик в дверях стоит, мнется. Почесал в затылке - и за дверь.

Взвыл Кутка еще пуще. Кинулась она в спальню.

- На юг воет!..

- Это что ж, мамаша, по вашему прискуранту выходит?

- Потолок завалится... Матушки!.. Выноси, Митрий, вещи, у меня уже с утра уложены. Часу здесь не останусь!

- Да что же вы, мамаша, в своем ли уме? Потолок дубовый, хоть слонам по ему ходить. Бросили бы...

- Нет, зятек, я-то в своем уме, а вот ты попрыгай.

Жеребец вороной ржал, поп чертыхался, да еще Кушка подбавил... Чичас к ночному поезду коляску подавай. Пемирать, так уж на своих пуховиках...

- Я, мамаша, вашему конфорту не препятствую, - а только, может, приметы ваши пензенские в нашей губернии не действуют?

- Шутить вздумал? Молебен дома отслужу, авось рассосется. Эва, сколько на одну женщину наворочено. Митрий!

Денщик тут как тут. Человек казенный. На барина смотрит: как, мол, прикажете?

- Что ж, закладывай.