И вот, пока Мишю, спрятавшись в парке, словно дикарь, подстерегал минуту, благоприятную для мести, дальновидный Мален, привыкший извлекать пользу из любого обстоятельства, вел своего друга на одну из лужаек английского сада — совершенно пустынную и удобную для беседы с глазу на глаз. Придерживаясь середины лужайки и говоря шепотом, друзья могли быть уверены, что на таком расстоянии их никто не услышит, даже допустить, что какой-нибудь соглядатай и притаился в кустах, чтобы подслушать их разговор; если же кто-нибудь появится, они успеют переменить разговор.

— А почему не остаться в замке? — спросил Гревен.

— Разве ты не заметил двух агентов, которых подослал ко мне префект полиции?

Хотя Фуше во время дела Пишегрю, Жоржа, Моро и Полиньяка и являлся душою консульского правительства, Министерством полиции он тогда не ведал и был простым государственным советником, как Мален.

— Эти два субъекта — две руки Фуше. Один из них — молодой щеголь, у которого лицо похоже на графин с лимонадом, на губах — кислота, а в глазах — уксус, в две недели покончил с восстанием на западе в седьмом году. Другой — детище Ленуара

— Позволь, — кому же ты играешь на руку? — заметил Гревен.

— Двойная игра всегда опасна, моя же игра — тройная, если принять во внимание, что я играю и с Фуше; он, быть может, пронюхал, что я посвящен в тайны Бурбонов.

— Ты?

— Я, — подтвердил Мален.

— Ты что же — забыл Фаврá

При этом имени советник нахмурился.

— И с каких пор? — спросил, помолчав, Гревен.

— С объявления пожизненного консульства.

— Но доказательств у него нет?

— Ни столечко, — ответил Мален, показав на кончик ногтя.

Мален в кратких словах нарисовал критическое положение, в какое Бонапарт поставил Англию, ибо ей грозила гибель от армии, расположенной в Булони; он объяснил Гревену всю важность предстоящего десанта, чего еще не понимали ни Франция, ни Европа, но уже прозревал Питт; потом обрисовал критическое положение, в которое Англия, в свою очередь, поставит Бонапарта.