– Мама, мама! – закричала девочка, – он тоже едет в Рамгарх.

Мать взглянула на меня. Жена сетха и ее мальчики тоже посмотрели на меня. Но вскоре они снова перестали обращать на меня внимание. Только одна маленькая девочка по-прежнему проявляла ко мне интерес, – я был ее попутчиком, мы оба ехали в Рамгарх.

– А как зовут твоего отца? – спросил я у девочки.

– Фироз, – ответила она.

– Твой отец в Рамгархе?

– Да, он в тюрьме.

– В тюрьме? – переспросил я. Это не укладывалось у меня в голове. Теперь уже все пассажиры заинтересовались нашим разговором.

– Да, в Рамгархской тюрьме. Завтра его повесят, – спокойно ответила девочка, посасывая сахарный тростник.

– В тюрьме? Повесят?

В вагоне сразу воцарилась тишина. Мать девочки плакала, закрыв лицо черной шалью. Тишину нарушали лишь ее приглушенные рыдания. Жена сетха прижала к груди своих детей. На лице всех присутствующих отразился ужас, словно здесь, в вагоне, они увидели виселицу и каждый почувствовал, как веревка затягивается на его шее.

– Мама! Ведь правда, нашего папу повесят? – приставала девочка к матери.

Мать схватила ее с моих колен и ударила по лицу. Потом прижала к груди и закутала своей шалью. Девочка долго плакала, уткнувшись матери в плечо. Жена сетха с детьми поднялась со своего места и отошла в сторону. Двое крестьян, сидевших на полу, тоже встали и отошли в противоположный угол купе, приговаривая: «О Рам, Рам». Вмиг пассажиры окружили семью Фироза стеной презрения. За этой стеной остались лишь Фироз, его жена и дети, да какой-то иностранец, стоявший у двери. Все вернулись к прерванным занятиям. А поезд шел дальше.

В тот вечер в десяти милях от Рамгарха мой друг давал званый обед. Была чудесная лунная ночь. Свет месяца терялся в темноте. В такие ночи хочется куда-то бежать. Все вокруг проникнуто таинственностью. Даже лица самых близких друзей кажутся незнакомыми.

В тот вечер все присутствующие представлялись мне удивительными и загадочными, особенно женщины. Они пришли сюда как бы из другого мира. Даже смех был какой-то неестественный. Меня томила неведомая грусть.