Как Наме, сообразно ее имени, надлежало бы быть доброй, так Чейме – вздорной и злой. Однако, если хозяйки бывали больны, то Чейма замешивала тесто в их доме, а в бедные дома приносила хлеб, иными словами, она была само милосердие и кротость.

Потом Гурмизах рассказал об их совместных играх в салки над крышами и о всевозможных проделках. «Обычно, – продолжал он, – женщина ревнует, если мужчина имеет близость с другой; но разве можно ревновать к порождению преисподней, пусть и женского пола? Скорее должно быть наоборот». Истории Гурмизаха увлекали Тойбеле, и каждый раз она засыпала его вопросами. Порой под их натиском он решался поведать о том, чего не следует знать ни одному простому смертному: что сокрыто от них о Боге, об его ангелах и серафимах, о небесной обители Бога и о седьмых небесах. А о том, что смертным полагалось знать, и Тойбеле знала, он иногда вдавался в такие подробности, что сомневаться не приходилось – только обитающий в нижнем мире их и может знать. Как всякого грешника, будь то мужчина или женщина, подвергают страшным пыткам в аду: как их варят в котлах с кипящей смолой и бросают в промозглые ямы со снегом, укладывают на гвозди и кидают в жаровни на раскаленные угли, а падшие ангелы, остервенело орудуя плетками из огня, добавляют нестерпимых мук.

И все же самое страшное истязание в аду – это щекотка. Есть такой бесенок по имени Лекиш, и если он уж начнет щекотать прелюбодейку, стопы ее ног и подмышки, то эхо нечеловеческого хохота достигнет даже острова Мадагаскар.

Так Гурмизах развлекал Тойбеле своими рассказами всю ночь, и вскоре она почувствовала, что грустит без него. Летние ночи ей стали казаться слишком короткими, ведь демон покидал ее с первыми криками петухов. Но и пришедшие им на смену зимние ночи едва ли оказались длинней. Все дело в том, что Тойбеле полюбила Гурмизаха, и хотя женщине непозволительно желать дьявола, она тосковала по нему день и ночь.