- Не поговорить ли нам сначала о делах? - сказал он. - Что у вас тут в Кузьминках новенького? Все ли благополучно в Датском королевстве?

- Нехорошо у нас в Кузьминках, - ответила Татьяна и печально вздохнула. - Ах, наши дела так плохи, так плохи, что хуже, кажется, и быть не может, - сказала она и в волнении прошлась по комнате. - Имение наше продается, торги назначены на седьмое августа, уже везде публикации, и покупатели приезжают сюда, ходят по комнатам, смотрят… Всякий теперь имеет право входить в мою комнату и смотреть. Юридически это, быть может, справедливо, но это меня унижает, оскорбляет глубоко. Платить нам нечем и взять взаймы уже негде. Одним словом, ужасно, ужасно! Клянусь вам, - продолжала она, останавливаясь среди комнаты; голос ее дрожал и из глаз брызнули слезы, - клянусь вам всем святым, счастьем моих детей, без Кузьминок я не могу! Я здесь родилась, это мое гнездо, и если у меня отнимут его, то я не переживу, я умру с отчаяния.

- Мне кажется, вы слишком мрачно смотрите, - сказал Подгорин. - Все обойдется. Ваш муж будет служить, вы войдете в новую колею, будете жить по-новому.

- Как вы можете это говорить! - крикнула Татьяна; теперь она казалась очень красивой и сильной, и то, что она каждую минуту была готова броситься на врага, который захотел бы отнять у нее мужа, детей и гнездо, было выражено на ее лице и во всей фигуре особенно резко. - Какая там новая жизнь! Сергей хлопочет, ему обещали место податного инспектора где-то там в Уфимской или Пермской губернии, и я готова куда угодно, хоть в Сибирь, я готова жить там десять, двадцать лет, но я должна знать, что рано или поздно я все-таки вернусь в Кузьминки. Без Кузьминок я не могу. И не могу, и не хочу. Не хочу! - крикнула она и топнула ногой.