Сам не знаю, с чего я поросенка назвал аккурат Тоничком, но кличка так за ним и осталась, пока он жил у нас. Правда, когда он набрал десять килограммов, стали его звать Тоник, а потом уж он стал и Тонда. Наш Тонда. Вы не поверите, до чего быстро растут свиньи! Ладно, думаю, дойдет до семидесяти, зарежем его и устроим себе пир, кое-чего съедим, натопим сала, а кое-чего закоптим на зиму. Кормили его и выхаживали все лето и радовались будущему пиру, а Тонда всюду бегал за нами следом, и в горницу заглядывал, и любил, чтоб его почесали, и все понимал, только что не говорил.

И не доказывайте мне, будто свинья — глупое животное.

А как-то под рождество я и объяви жене — пора, мол, и резника звать

— Зачем? — спрашивает она.

— Как зачем? Чтоб заколол Тонду.

Жена на меня этак уставились, да я и сам чувствую, что чего-то не то говорю, и поправился:

— Чтоб заколол, — говорю, — поросенка.

— Тонду? — переспрашивает жена и странно так на меня смотрит.

Тут я на это:

— А для чего ж мы его кормили?

— Тогда нечего было давать ему христианское имя, — обрушилась она на меня. — Да я куска в рот не смогу взять. Представь себе ливерную колбаску из Тонды. Или съесть Тондово ухо. Ты меня не неволь. И детей тоже. Не то сам себе, Прости господи, людоедом покажешься.

Ну что с нее взять: глупая женщина. Я ей это и сказал,только не спрашивайте, какими словами. Но когда сам одумался чего-то мне стало не по себе. Ах, черт, убить Тонду, четвертовать Тонду, коптить Тонду, — не к добру это, я бы сам его есть не стал. Не такой уж я кровожадный, правда? Когда нету имени, это поросенок как поросенок, но когда он уже Тонда так у тебя к нему сразу другое отношение. Что же, продал я Тонду мяснику, да и то работорговцем себя чувствовал. Не радовали и деньги, что за него выручил.

Я вот что думаю. Люди могут убивать друг друга, пока не знают одни другого по имени. А если б знали, что тот, в кого он целится из винтовки, зовется Франтишек Новак или как там еще, скажем, Франц Губер, Тонда либо Василий, я уверен в душе у них отозвалось бы: