Схватка была непродолжительной. Физически и нравственно разбитый, Фьюкумби поплелся за стариком.

Об Олд Оук-стрит больше не было речи.

В течение недели он находился в подчинении у старика, который заставил его стоять, снова в солдатском мундире, на одном и том же перекрестке, а по вечерам, когда они производили расчет, кормил его.

Заработок его все время оставался на очень низком уровне. Он беспрекословно сдавал деньги старику и зачастую даже не знал, хватит ли этих нескольких грошей на жареную селедку и чашку скверного виски, из которых состоял его обед. Старик, чьи увечья выглядели страшнее, а в действительности не существовали вовсе, зарабатывал несравненно больше его.

Со временем солдат убедился, что его шеф умышленно ставит его на мосту против себя, чтобы никто другой не занял этого места, главным источником дохода были люди, всегда проходившие здесь в предобеденное время либо же утром, по дороге на службу, и вечером, когда они возвращались домой. Они давали только по разу и, как правило, ходили всегда по одной стороне, но все же время от времени изменяли этому обыкновению. На них ни в коем случае нельзя было надеяться.

Фьюкумби понимал, что занятое им положение – некоторый шаг вперед, но что это еще далеко не то, что нужно.

По истечении недели у старика, по-видимому, возникли из-за него трения с таинственной компанией на Олд Оукстрит. Трое или четверо нищих напали на них, когда они ранним утром выбирались из своего логова – заброшенного сарая в порту, и потащили их из улицы в улицу в дом, где помещалась маленькая, невероятно загаженная лавчонка под вывеской «Музыкальные инструменты».

За источенным червями прилавком стояли двое мужчин. Один из них, маленький, тощий, с будничным лицом, без пиджака, в некогда черном жилете и таких же брюках, повернулся к витрине, сдвинув на затылок продавленный котелок, засунув руки в карманы, и глядел в утреннюю муть. Он не обернулся и ни одним движением не выказал интереса к вошедшим. Другой был толст, с лицом красным как рак, и выглядел, пожалуй, еще более буднично.