— Вижу, — говорит он. — Господи! Я же превосходно знаю эти перчатки! Я видел не одну дюжину пар от того же владельца.

— Да не правда? — говорю я.

— Истинная правда! — говорит он.

— Так вы, верно, знаете, кто их чистил? — говорю я.

— Знаю, конечно, — говорит он. — Их чистил мой отец.

— Где живет ваш отец? — говорю я.

— Да тут за углом, — говорит молодой человек, — совсем близко, в двух шагах от Эксетер-стрит. Он вам сразу скажет, чьи они.

— Вы не могли бы сейчас же пойти туда со мной? — говорю.

— Конечно, могу, — говорит он, — но только, знаете, не рассказывайте вы моему отцу, что мы познакомились с вами в театре, ему это не понравится.

— Хорошо!

Мы пошли прямо к ним на квартиру и застали там за работой старика в белом фартуке и двух или трех его дочерей: сидят в первой комнате, а перед ними груда перчаток, и они их чем-то натирают и чистят.

— Отец, — говорит молодой человек, — этот джентльмен заключил пари, что найдет владельца пары перчаток, и я пообещал, что ты ему поможешь.

— Добрый вечер, сэр, — говорю я старику. — Вот перчатки, о которых говорит ваш сын. Видите — буквы «Тр.» и крестик.

— Да, — говорит он, — я эти перчатки знаю очень хорошо; я их чистил дюжинами. Они принадлежат мистеру Тринклу: у него большая обивочная мастерская на Чипсайде

— А вы, разрешите вас спросить, получаете их непосредственно от Тринкла?

— Нет, — говорит он, — мистер Тринкл посылает их всегда мистеру Фибсу, галантерейщику, у которого лавка напротив его мастерской, а галантерейщик пересылает их ко мне.

— Вы не откажетесь выпить со мною кружку? — говорю я.

— Пожалуй, не откажусь! — говорит он.

Итак, повел я почтенного старика в трактир, и мы еще поговорили с ним и его сыном за кружкой, и расстались мы с ним друзьями.

Это было в субботу ночью. В понедельник я с утра пораньше пошел первым делом в галантерейную лавку, что напротив Тринкла — большой обивочной мастерской на Чипсайде.