— Нацисты тут ни при чем! — закричал на него полковник. — С нацистами покончено. Надо теперь позаботиться о своей стране. Если вы, молодежь, не отнесетесь к этому со всей серьезностью, страна угодит в лапы бюрократов, долгогривых агитаторов и подонков индустриального общества. И кончится тем, что они уведут эту ферму у вас из-под носа, если будете зевать. Поговорите с вашим отцом, поговорите. Он понимает положение. И не забудьте передать ему насчет митинга.

Тут, к изумлению Герберта, дочь полковника Бетти громко рассмеялась. Отец сердито оглянулся на нее.

— Иду, иду! — крикнул он и тронул лошадь, даже не посмотрев больше на Герберта.

Девушка ускакала, смеясь, а Герберту стало как-то не по себе от ее смеха. В нем не было смысла. Что она, сумасшедшая? Этот смех был еще неприятнее, чем внезапная ярость полковника, срывающийся голос, побагровевшее лицо. Что это с ними? — подумал Герберт, недоуменно глядя им вслед.

Поручение полковника Саутхема Герберт смог передать отцу только вечером, перед самым ужином. Они сидели в гостиной, и здесь же находился его брат Артур. Жена Артура Филлис и ее двоюродная сестра Эдна помогали матери на кухне. Ужин обещал быть торжественным. Чувствовалось, что у отца и Артура есть какой-то потрясающий секрет, который они готовятся ему открыть в свой срок и ни минутой раньше. Артур, раздобревший за последние года два, так что красная шея прямо распирала воротник сорочки, хитро улыбался и подмигивал. У отца, рослого и сухощавого пожилого человека, всегда такого хмурого и озабоченного, было сегодня на лице чуть ли не игривое выражение, и оно так же мало пристало ему, как и выходной костюм, надетый по случаю поездки в Лэмбери. Герберту он сейчас напоминал те времена, когда был попечителем воскресной школы и в Духов день перед родителями изо всех сил старался держаться бодро и приветливо. Мистер Кенфорд принадлежал к методистам старого закала и подозрительно, даже враждебно относился ко всякой человеческой деятельности, кроме круглогодичной работы на ферме, купли-продажи, прибыли-экономии, морального осуждения и принятия пищи. Сейчас он выступал в несвойственной ему роли и явно тяготился ею. Вид отца и брата раздражал Герберта, но в то же время ему было стыдно своей холодности и отстраненности — ведь праздник-то, он отлично понимал, был затеян в его честь — так что он следил за тем, чтобы не выказывать своей досады.