Во время полуночной смены вахт дул близкий к штормовому северо-восточный ветер, который в сочетании с движением парохода создавал, насколько это было заметно на палубе, вполне штормовой натиск холодного воздуха. Встречная волна, слишком изменчивая для столь протяженного судна, часто билась о «Титан», усиливая беспрерывные машинные вибрации. Каждую такую волну сопровождало густое облако брызг, достигавшее «вороньего гнезда» на фок-мачте и ударявшее по рулевой рубке на мостике текучими снарядами, способными разбить обычное стекло. Сырой и непроницаемый сгусток тумана, в который корабль погрузился с полудня, все еще окутывал его. И в толщу это серой стены впереди, с двумя палубными офицерами и тремя впередсмотрящими, чье зрение и слух предельно напрягались, великолепный гонщик мчался на полной скорости.

В четверть первого из темноты по краям восьмидесятифутового мостика явились двое и выкрикнули первому помощнику, только что заступившему на дежурство, имена сменивших их людей. Опершись на рулевую рубку, помощник повторил имена старшине-рулевому внутри рубки, который занес их в вахтенный журнал. Затем люди ушли — к своему кофе и «нижней вахте». Скоро на мостик явилась еще одна промокшая фигура, доложив о смене в «вороньем гнезде».

«Роуланд, ты говоришь?» — гаркнул офицер, заглушая вой ветра». Это тот человек, которого вчера взяли на борт пьяным?»

«Да, сэр».

«Он еще пьян?»

«Да, сэр».

«Хорошо, достаточно. Старшина, пустите Роуланда в «воронье гнездо», сказал помощник и, образовав своими ладонями рупор, прогрохотал: «Эй там, в „вороньем гнезде“!»

«Сэр», пришел ответ, слишком отчетливый и чистый для такого шторма.