До его слуха донеслись веселые, счастливые голоса…

Сергей Иванович слушал. И его охватывала и обида и смертельная тоска…

«Какая лживая!» – подумал он. Злобное чувственное оскорбление душило его. Но он не отходил от двери.

За ней голоса смолкли.

Скворцов неосторожно задел ручку двери.

– Кто там? – раздался вдруг басистый, раскатистый голос Баскова.

И не успел Скворцов сделать несколько шагов, как в кабинет вошел Басков в наброшенном на сорочку халате и на босу ногу.

– Ты? – изумленно произнес Басков.

Лицо его поглупело от выражения приниженной виноватости и тупого страха, словно бы у собаки, пойманной на преступлении хозяином. Басков даже не пожал руки приятеля.

Не протянул руки и Скворцов.

Растерянный и сам испуганный, он с особенной любезностью проговорил:

– Это я… Не дозвонился… Дверь была незаперта… Зашел звать тебя завтра обедать… Индейка с трюфелями… Придешь?

– Спасибо, голубчик… Непременно!.. – сконфуженно ответил Басков.

И, взглядывая на страдальчески улыбающегося Скворцова и потом на ротонду и шляпку, доктор быстро оправился и с добродушной шутливостью прибавил, понижая голос:

– А ты, Сергей Иваныч, застал меня врасплох. Одна француженка, Берта, у меня… Дурак-лакей не запер двери… Ну, да ты… приятель…

– Извини, что помешал… До свидания, Дмитрии Александрович!

Басков крепко пожал руку приятелю и сказал:

– А тебе надо прописать бром… Устал… Осмотрю тебя на днях… Мое глубочайшее почтение супруге!.. – прибавил он почтительным тоном.

И провел Скворцова до дверей.

Через пять минут Сергей Иванович на извозчике приехал домой.

Он прошел через столовую, где пасхальный стол уже красовался во всем блеске, и бросился на тахту в кабинете.

Безнадежный сидел он, и казалось ему, что жизнь теперь не нужна. Он думал, что такого несчастного и так жестоко обманутого нет на свете, и не мог решить, как ему поступить. Впереди одиночество… Тоска!.. Развод или разойтись?.. Разумеется, он сегодня же будет спать в кабинете!..