Он сделал слабую попытку добиться помощи от Джованни; он уже отказался от мысли воззвать к его дружбе, во всем признавшись, и рассчитывал теперь на то, что ему удастся перехитрить этого недалекого человека.

— К тому же, — небрежно сказал Джорджо, — ты хорошо знаешь, что в тот час, когда, как говорят, произошло убийство, я уже лежал в постели. Ведь ты, войдя вечером в комнату, поздоровался со мной.

— Что-то не припомню! — возразил Джованни, немного подумав.

И слова эти заставили Джорджо замолчать: ему почудилось, что в них прозвучало подозрение. Он больше не раскрывал рта, хотя Джованни в дальнейшем говорил такие вещи, словно хотел вернуть приятелю мужество, которого он сам его и лишил.

Перед уходом Джованни сказал:

— Этот удар ножом немало принес денег молодчику, который убил Антонио. Если я проживу еще сто лет и весь век буду работать, я и тогда не заработаю столько, сколько он прикарманил за одну минуту. В сущности, нам мешают разбогатеть только предрассудки. Раз! Один ловкий удар — и у тебя больше ни в чем не будет недостатка!

Глядя вслед выходившему из комнаты Джованни, Джорджо подумал, что тот, пожалуй, был бы способен убить его и завладеть сокровищем, если бы он был уверен в собственной безнаказанности, но что он ни за что не согласился бы стать сообщником в опасном деле. И он сказал себе, что он куда лучше этого Джованни, который так хладнокровно говорит об убийстве. Ведь хотя он, Джорджо, и совершил убийство, но он совершил его внезапно, поддавшись искушению завладеть деньгами, которые сулили ему избавление от нужды, от жалкого прозябания. В ту минуту он не рассуждал; но если бы даже он и подумал о наказании, которое грозило ему потом, о каре за преступление — о виселице, о палаче, он все равно не удержался бы от удара. Стало быть, отнимая жизнь у другого, он рисковал собственной жизнью, между тем как этот подлый трус, Джованни, лелеял мысль убить человека, не подвергаясь при этом опасности.