Франку Аршалыку кажется, что он напоминает лодку, которой некуда пристать в разбушевавшихся волнах противоречивых чувств.

Но тут легкая рука прикасается к его плечу. Опять эта Марина. Учуяла, что в нем уже нет ни злости, ни гордости? Унижен, раздавлен — беспомощен, как ребенок.

Она уводит его обратно в комнату. Там он и сидит, устало подперев голову. А она стоит, прислонясь к столу, и не отводит своих черных глаз.

Франк Аршалык сидит молча, но ему кажется, что он разговаривает. В этом дворце привыкли говорить только то, что официально разрешено. Все счеты с самим собой надо разрешать в молчании. Здесь никто друг другу не доверяет. Каждый смотрит на другого и соображает, нельзя ли, наступив на него, подняться ступенькой выше. Скрытность, лицемерие и предательство пропитали все, как неизгонимый чад… Даже теперь, когда он осмеян, оскорблен и выкинут, Франк Аршалык не говорит вслух. Даже Марине не говорит, хотя она за него готова в огонь и воду. Годами копившаяся горечь и ненависть разрешаются тягчайшей рефлексией. Воспоминания хаотически перемешиваются с обрывками мыслей и бредовыми перепутавшимися желаниями.

…Лавры, мирты, пальмы и олеандры… И цветущие розы! Разве все это не растет и не цветет на гниющих отбросах? В праздности и подлости, в никчемном времяпрепровождении живет вся эта свора слуг. Клоуны и скоморохи в своих пестрых лохмотьях. Вся их служба — угождать трем-четырем извращенным богачам, выламываться так, как того требует вкус дегенерата.

…Продались душой и телом. Глядя на безумную роскошь владельцев дворцов, на их расточительность и распутную жизнь, вы и сами как общественные личности развратились… Человеческие тени и карикатуры… Хуже старинных швейцарцев и мамелюков. Здесь тратятся миллионы, которые рабы своим трудом добывают на виноградниках, соляных разработках и каменоломнях, в шахтах и из нефтяных скважин.