— Посмотри, посмотри! Там не только то, что Зьемелис платил за аптеку. Благодаря всяким мелким сбережениям я сколотила сумму куда более значительную. Копейку к копейке складывала, пока наконец не стала богатой и независимой от тебя. Все эти двадцать лет я больше ни о чем и не думала.

Берг протягивает книжку обратно.

— Нет, ты посмотри. Тогда увидишь, что мы думаем об одном.

Он нехотя перелистывает книжку. Пальцы какие-то нервные. Толстые листочки похрустывают под ними.

— Что это значит? Я вижу, пятьсот рублей на первой странице. Да и те потом сняты. Только двадцать пять копеек осталось. А дальше — пусто… Где же остальные деньги?

Она смеется сквозь слезы.

— Да, да, спроси, где остальные. Нет! Двадцать пять копеек — вот мой капитал.

С минуту он молчит. Глаза его зло сверкают из-под длинных ресниц.

— Неужели… он все растранжирил?

— Кто — он?

— Валдис… Неужели он не мог сам зарабатывать? В мое время студент умел себя содержать. Или белые тужурки и лакированные штиблеты так вздорожали?

Она слушает, стиснув кулаки, и не верит. Кажется, что говорит кто-то чужой. Но нет, какие тут сомнения. Это он — отец…

— Ты болен. И гораздо тяжелее, чем мы полагали… Сколько стоят белые тужурки и лакированные штиблеты, я не знаю. Но сколько химикалии, приборы, книги и атласы, это хорошо знаю. Очевидно, лучше тебя… — Она хватает со стола какую-то тетрадь и листает перед его лицом. — Здесь последний золотник записан. Я предчувствовала, что когда-нибудь придется давать отчет.

Берг сереет больше обычного.

— И ты хочешь сказать, что все твои деньги ушли на мои нужды?

— Мои деньги и твои. На мои и твои нужды. Гонораров, на которые ты хотел жить, не хватало и на журналы. Кроме тех пятисот рублей, которые надо было дать Валдису при поступлении в университет, все остальное растранжирили мы сами. Потом он ни копейки не получил. Зарабатывал уроками и переводами.