Физиономия у него была несколько своеобразная: начинаясь чуть не лысиной, она неожиданно украшалась ниже парой весьма густых кустистых бровей и заканчивалась ошеломительными усами, настолько длинными и пышными, что они даже немного отвисали. Такие усы встречаются у одного из тысячи. В них было нечто вычурное, даже театральное. Обладатель их был одет с некоторой небрежностью — костюм на нем был превосходного серого сукна, но какого-то чужеземного покроя и не слишком хорошо сшитый. Пассажир этот прибыл на пароходе одной из прибалтийских стран, но, несмотря на это, несмотря на костюм, на усы, что-то в его наружности выдавало уроженца Англии. Вот, пожалуй, и все, что можно было заметить с первого взгляда. Он был из тех, кого трудно отнести к тому или иному типу. Вид его не вызывал в воображении какого-либо подходящего фона, и нелегко было представить себе его за работой или в домашней обстановке. Он приехал из Балтики на берега Темзы, но с таким же успехом мог приехать откуда угодно и куда угодно. Этот толстяк с гигантскими усами и сверкающей лысиной, при всей своей тучности ничуть не тяжеловесный и не медлительный, стоял в непринужденной позе, расставив ноги, и смотрел вниз, на пристань, без малейшего любопытства. Он не был похож на человека, который вернулся на родину или покидает ее, не был и просто путешественником. Что-то в нем было разбойничье.

— Ну, вот вам и Лондон! — раздался у самого его уха чей-то громкий голос. Это сказал помощник штурмана, маленький, чистенький, бледный, чем-то похожий на прилизанную обезьянку. — Хорош, а?

— Хорош.

— Вы сюда и ехали, мистер Голспи? Вы здесь останетесь? — Помощник штурмана жаждал попрактиковаться в английском языке, так как во время плавания ему не часто представлялась такая возможность.

— Да, останусь здесь, — прогудел мистер Голспи (такова была фамилия, которую с трудом выговаривал помощник штурмана). — То есть останусь, если найдется дело, — добавил он, словно спохватившись.