— Что ж, я расскажу, — начал мистер Голспи, вынимая изо рта сигару и глядя на нее так многозначительно, как смотрят на сообщника. — Мне незачем делать из этого секрет. Помните Микорского? Нет, нет, погодите. Не того коротышку, у которого была контора в Данциге, а высокого бородатого парня, что торговал лесом. Ну, вспомнили?

Капитан вспомнил и, видно, был так горд этим доказательством своей хорошей памяти, что несколько минут словно дирижировал какой-то весьма бурной симфонией. Штурман помнил тоже, но ограничился кивком: перед его мокрыми от слез голубыми глазами по-прежнему стояла картина семейной трагедии в Риге. Старший механик никак не мог припомнить Микорского и с настоящей тоской повторял его фамилию на все лады, начиная от высокого дисканта и кончая отчаянным басом.

— Я ему устроил два-три дельца в те времена, когда у меня были кое-какие связи, — продолжал мистер Голспи. — И кутили мы с ним как-то вместе несколько ночей. Вот с месяц тому назад встречаю я этого Микорского, и он говорит, что едет сейчас за город к своему родственнику, предлагает ехать с ним. Делать мне как раз было нечего, я и поехал. Была адская жара, и к тому же меня там чуть до смерти не заели комары. У этого родственника Микорского собственная фабрика мебели, и он изобрел новый способ отделки фанеры и наборки: машину и все прочее, что нужно для этого. А в тех местах рабочие руки очень дешевы. Я расспросил, куда они отправляют весь свой товар. Отвечают, что у них заказы из Германии, и Чехословакии, и Австрии, а бывает, что и для Парижа. Я спрашиваю: «Ну, а во сколько ваш товар обойдется с доставкой в Лондон?» Они мне показали расценки, и я увидел, что дело это подходящее, но им об этом и словом не обмолвился. Уехал и навел кое-какие справки. Узнал, сколько платят за этот товар в Бетнел-Грин и Хокстоне, одним словом — во всех тех местах Лондона, где изготовляется мебель…